Почему мы это делаем: мои лета в Киеве (1999–2015)

Мне важно прояснить, почему мы сейчас сосредоточиваемся на том, чтобы сопровождать украинцев в самую середину общества. Всегда важно спрашивать себя, почему мы что-то делаем, – и этим мы отличаемся от ИИ: люди действуют из побуждений. У них есть мотивы, есть намерения, есть цели, их что-то движет. А ИИ делает только то, что ему задают люди. ИИ сначала нужны установки, управление, ориентиры и ценности. Эти ценности идут от людей.

Когда речь идёт об этом проекте, который я назвал «UNO supports Ukraine»: название немного перекликается с объединением «Leipzig helps Ukraine». В нём есть Лейпциг, но «helps» мне здесь не очень нравится, потому что «help» звучит как нуждаемость в помощи. А на самом деле Украина гораздо сильнее многих так называемых индустриальных стран Запада.

У меня очень много причин, почему я начал этот проект именно сейчас. И эти причины почти исключительно личные – потому что личное для меня означает и общественно-политическое. Потому что я так социализирован, воспитан и вырос, что я часть целого: часть общества, часть сообщества. Что я не просто один сам по себе, а всегда держу в поле зрения: как дела у моего окружения? Как дела у других людей? Потому что только тогда хорошо и мне.

«Ты один из нас»: моя украинская семья в четырёх поколениях

У меня очень, очень большой опыт общения с людьми из Украины. Началось всё ещё в детстве. Тогда я ещё не очень осознавал различия между отдельными славянскими народами и этносами – я, конечно, знал, что польский отличается от русского и чешский отличается от русского, но с украинским и русским мне ещё не всё было ясно.

По-настоящему я начал это осознавать, когда в 1999 году влюбился в украинку, долго жил с ней и регулярно навещал её семью в Киеве. С 1999 по 2015 год я каждое лето, а иногда и на Новый год бывал в Киеве, а также несколько раз в Коктебеле на Чёрном море. В общей сложности я прожил с ними около полутора лет, всегда распределённых по летним месяцам.

Эта семья была очень большой – она и сейчас очень большая, хотя война её теперь разорвала. Я не просто наблюдал семью во всех жизненных ситуациях, я проживал их вместе с ней. Я был частью семьи. Они полностью меня приняли и доверяли мне. Они делились со мной своими сомнениями, конфликтами и решениями. В трёх, а то и в четырёх поколениях они всегда давали мне понять и говорили: «Ты один из нас». Я никогда не был чужаком, никогда не был «немцем» – я всегда был одним из них, причём с самого начала и для всех. Не было такого, чтобы одна часть семьи меня приняла, а другая относилась настороженно.

И это, мне кажется, то, что в Германии так не работает. Мы в этом вопросе гораздо закрытее. Если сравнить, как бывает наоборот – когда украинка приходит в немецкую семью, – то настороженность, как правило, гораздо сильнее, и поначалу приходится рассчитывать на определённое неприятие, даже если человек довольно хорошо говорит по-немецки. Мой русский по сравнению со многими другими, конечно, очень хороший. Тем не менее это ещё не значит, что я уже социализирован так же, как люди в Украине. Я всё-таки был для них чем-то другим, более или менее чужим – но в отличие от немецкого общества люди никогда не давали мне этого почувствовать. Наоборот: я всегда был для них чем-то особенным, и они всегда относились ко мне с большим уважением. Причём все – а ведь взгляды на политику у них были очень разными.

Это всегда меня впечатляло, и я всегда с радостью туда ездил. Для меня это всегда был отдых, и для меня это была та самая семья, потому что моя собственная семья очень маленькая. У меня совсем маленькая семья, которая, по сути, состоит только из моей мамы – потому что в 2021 году я, к сожалению, очень трагически потерял сестру, мой отец уже умер, мама, к сожалению, тоже проживёт не так долго, а с племянницей и племянником мне, к сожалению, не удалось выстроить очень близких отношений. Поэтому эта украинская семья была и остаётся для меня очень, очень важной. И теперь я хочу вернуть хотя бы часть того, что они мне подарили.

Ещё и потому, что эта семья состоит из очень разных частей: много детей, маленькие дети, девочки-подростки, люди моего возраста и люди постарше, с очень разным прошлым, опытом и уровнем образования. Человек, в чьём доме я жил, например, свободно говорит по-английски, а другие нет. А что касается языка, семья делилась на две части: были те, кто говорил в основном по-русски, – оба языка существовали рядом, – а были те, кто говорил на суржике, этой смеси русского и украинского. Украинцы очень креативны, когда речь идёт о развитии языка, и благодаря долгой истории с австрийцами и поляками переняли много элементов из немецкого и польского. Они очень мультикультурны и открыты для другого. Поэтому, мне кажется, я могу оценить, как устроена хотя бы часть украинского общества, что люди думают, куда они движутся, – со всеми их сомнениями и противоречиями, потому что именно это и делает нас людьми. Немецкое общество, конечно, тоже очень противоречиво, в нём очень разные движения и группы интересов.

Лето 1999-го: «Герхард» по Варшавке в Киев

Поскольку большую часть времени я проводил в Германии, а каждое лето ездил в Украину, я мог вблизи следить за развитием Украины и видеть, что из года в год менялось к лучшему. Тогда изменилось невероятно много.

Один пример, чтобы это показать: первое лето, когда я в 1999 году поехал в Киев на машине, было ещё настоящим диким приключением. Европейская трасса ещё не была построена, и мне пришлось ехать по «Варшавке» – щебёночной дороге через лес на много километров, без мобильной связи. Я тогда ехал с украинкой – это было очень, очень рискованное приключение. И в 1999 году через польско-украинскую границу проезжало совсем мало машин с немецкими номерами.

После долгого ожидания в очереди на границе и множества бюрократических препятствий я проехал всего несколько километров по украинской территории, и меня впервые остановили: ДАИ, тогдашняя украинская автоинспекция. Там стояли посты, вооружённые милиционеры с автоматами Калашникова. Если они видели машину с немецкими номерами, для них это означало: немецкие марки, позже евро – дополнительный доход для семьи. Потому что тогда, в 1999 году, им платили совсем мало и выжить они могли, только если находили частные источники дохода на стороне. И одним из таких источников дохода на четырёх колёсах был я.

Всегда это происходило так: они останавливали меня жезлом, представлялись по-украински и требовали документы. А потом они всегда – это было забавно – называли меня «Герхард», иногда на французский манер: «Жерар». Почему? Потому что родители записали в моём свидетельстве о рождении первым именем Герхард, хотя на самом деле меня зовут Торстен. Потом они давали понять, что я превысил скорость. Я с ними вообще не спорил, а обычно уже держал деньги наготове – в первые годы ещё немецкие марки, а с 2002 года чаще всего купюру в 5 евро, иногда 10 или 15 евро – и говорил: «Хорошо, можем договориться? Я нарушил правила, можете меня простить? Вот вам пять евро». И тогда, в зависимости от ситуации, они иногда говорили, что пять евро нормально, или что нужно десять, как угодно. И так было несколько раз до самого Киева.

И в самом Киеве в то первое лето 1999 года меня останавливали каждый день – каждый раз, когда я ехал с немецкими номерами. Я жил на западе от Киева, в пригороде Белогородка, откуда тогда в город можно было попасть только на машине. Когда я хотел переехать через Днепр на другой берег, к большим панельным районам – примерно 12–14 километров, – меня на одном отрезке останавливали два, три, четыре раза, и приходилось платить.

К этому в первое лето добавился случай прямо на Крещатике: там меня остановил милицейский патруль с автоматами, потому что они услышали, что я иностранец, хотя я говорил со своими спутницами по-русски. Они потребовали у меня штамп ОВИРа. В 1999 году всё было ещё почти как в Советском Союзе: иностранец должен был в течение 24 часов после въезда зарегистрироваться в ведомстве по делам иностранцев и получить штамп. Моя тогдашняя спутница жизни хотела пойти туда со мной, но в первые 24 часа мы не успели. Так что штампа в паспорте у меня не было.

Патруль сказал: «Вы нарушили закон, мы забираем вас в отделение». Моя подруга – невероятно уверенная в себе, очень решительная и, вообще-то, совсем не из пугливых – попросила обоих по-русски закрыть глаза на это и предложила, что мы сейчас просто заплатим. Она извинилась и объяснила, что это её ошибка. Но милиционеры долго не смягчались. Вокруг нас уже стояли прохожие и смотрели, и в конце концов моя подруга расплакалась, потому что боялась, что я исчезну в отделении. В самом конце милиционеры уступили и сказали: «Ладно, тогда пусть платит».

От старой «Лады» к Toyota Prius: как быстро страна может измениться своими силами

Вот как трудно было ещё в 1999 году свободно передвигаться там немцу. Но уже на следующий год стало гораздо проще! В последующие годы старые посты ДАИ исчезли, ОВИРа больше не было, и на улице меня больше никто не трогал. Всё стало гораздо проще.

Особенно я помню лето, когда в Украине была грузинская заместитель министра внутренних дел, которая сказала: «Мы должны добиться, чтобы в Киеве население снова доверяло патрульным». За кратчайшее время сотрудников заменили и постановили: отныне патрули всегда ходят парой – женщина-полицейский с мужчиной-полицейским. И они оба должны быть доброжелательными и выступать помощниками, опорой и сопровождающими, а не обирать и донимать население.

Одновременно заменили и машины: в 1999 году многие милиционеры ещё ездили на старых развалюхах, на старых «Ладах». В конце 90-х один сотрудник уголовного розыска рассказал мне, что организованная преступность просто смеётся над милицией, потому что у милиции не было никаких ресурсов, а организованная преступность была оснащена гораздо лучше. И вдруг новые патрули стали ездить на западных машинах, прежде всего на Toyota Prius. Я тогда сам разговаривал на улице с новыми полицейскими: они были очень доброжелательными, открытыми и ответили на все мои вопросы. Я тогда даже написал об этом статью – может быть, ещё найду её. Стало однозначно лучше.

Конечно, этот процесс ещё далеко не завершён, и, конечно, коррупция по-прежнему есть. И это вовсе не оправдание – говорить, что и в ЕС, и в Германии тоже есть коррупция и что в Германии разрушаются многие институты и ценности, – это я вижу. Поэтому этот указующий перст, который так часто поднимает немецкое общество, глядя на Украину свысока и говоря: там всё сплошная коррупция. Я думаю, это нужно расставить по местам.

Этот текст ещё растёт и будет дополняться, но я хочу поделиться им уже сейчас. Пусть люди читают его уже сейчас. Мне нечего скрывать, я открыт.